Валькирия (arkatova) wrote,
Валькирия
arkatova

Педагогическая Поэма или почему они раздеваются

Макаренко Педагогическая Поэма или почему они раздеваются

Постановка и сценография: Эне-Лийз Семпер и Тийт Оясоо. (Эстония).
Фестиваль «Пространство режиссуры» г. Пермь 2012

Сказали так – посмотри хотя бы первый акт, потом уйдёшь, конечно. Мы все ушли, так как все стало понятно – но нам интересно, что ты скажешь. Я ,разумеется, пошла и села на последний ряд с краю. Чтобы чуть что - сразу уйти, раз такой кошмар обещают.
Их было человек двадцать студентов театрального училища. Они топтались по сцене босые, то наступая стенка на стенку, то рассыпаясь, валяясь, рыдая или хохоча в духе раннего Андрея Жолдака. Называется «Макаренко. Педагогическая поэма». Но на самом деле «Станиславский .Работа актёра над собой», ( в чем авторы сами , надо сказать,признались). И действительно, сюжета никакого, а всё сплошь этюды да упражнения в актёрском мастерстве. Текста мало. Прокричали какие-то языческие имена, открестившись таким образом от надуманных за две тыщи лет условностей – и понеслась. Один раз с парня (довольно, кстати, упитанного пупса) сняли трусы. Один раз на экране высветился жёсткий матерный нарратив – ну, я некоторых слов (-оформ) вообще никогда не встречала! Тут они молодцы - как иностранцы со словарём поработали, очевидно. Два раза произнесли слово «влагалище» на эстонском языке. В середине лесбийскую сцену учинили. Девушки, стоя на коленях, художественно макали волосы в ведро с водой и ласкали ими (волосами) друг друга. Невероятно грациозно, красноречиво, и от того что они в итоге стали целиком абсолютно мокрые, очень их было жалко и хотелось обсушить чем-то махровым. И действительно, в конце девушек обернули полотенцами, но по сюжету они как бы были к тому моменту неживые и лежали уже рядком как на поле боя. То есть жалость была неслучайной и не пропала даром.
Вот, собственно, и всего-то, что возмутило почтенную публику. А меня как любителя несказанно порадовало. Именно это возмущение порадовало. Оно разделило происходящее на две половинки как абрикос, где как пел бард «часть, где кость, пожалуй, потяжеле» . Потому что, если купировать жопу голую (не такой уж перебор), то ты в компании полноценных граждан остаёшься один на один с отчаянием глухонемых. И тебя призывают в твоей полноценности засомневаться. А зрители мои фокус наводят теперь совершенно на другое. Ну, вот как раз на эти три сцены они фокус наводят. Свою полноценность зафиксировать торопятся, слова с экранчика списать, со второго акта оскорблённым уйти - а зря. Не то чтобы «потом-то всё и началось». Просто есть момент в такого рода действе как в классическом музыкальном авангарде – когда ты уже перестаёшь принадлежать зрелищу, музыке или чему-либо извне, а возвращаешься именно к самому себе, с собой сталкиваешься лицом к лицу в грамотно заданном контексте. Тебя не отвлекает линейный сюжет. Тебя не интересует финал. Но ты уже догадался, что смысл (он же бессмыслица) может быть явлен в этом ломаном рисунке произвольных мизансцен.
Что было. Сначала было очень много буквальной воды. Не зря все участники босые. На полу вода, ведра с водой. Обливались они. Полы они мыли. Поскальзывались на этих лужах. В общем, весь первый акт - это попытка выйти на сушу из околоплодных вод, еще обещавших негу и наслаждение. Но чем вернее проступала суша, тем большей неуверенностью разражался следующий жест. Ноги уже в туфельках, на плечах разноцветные кофточки, но твердь, зараза, подводит на каждом шагу.
А во втором акте ещё больше чем воды было любви. И ещё больше ужаса. Игра в салки - метафора социальной и сексуальной востребованности - дразнит и дразнит. Осаленные радостно спариваются, через мгновение обнаруживая, что не с теми. Те, до кого ни разу не дотронулись, в отчаянии ищут на себе следы проказы. Но останавливаться или выходить из игры не велено никому. То есть это буквально смертельно опасно. Опыт (здесь это стареющая богемная наставница), неусыпно подгоняет и задает новые векторы переживаниям.
И вот, наконец, выбор сделан. Теперь уже отдельные пары рассказывают свои истории. Рыжеволосую красотку возлюбленный носит по голой сцене. Приткнуться им негде, и вот он прибивается с ней к стоящему у стенки раскрытому пианино. Девушка такая хрупкая, что без труда помещается в полный рост на клавиатуре, чуть согнув ноги в коленях. Парень опускает ладони на самые высокие октавы и тяжело продвигается к низким, сквозь светящиеся в полумраке девичьи голени. А рыжая, навстречу этой руке произносит со своих клавиш монолог, ключевой между прочим во всем спектакле, тот, которого почтенная публика предпочла не дожидаться. « Мне страшно. Я не могу оставаться одна. Я не могу оставаться с другими. Я не знаю, зачем я живу. Я хочу умереть. Я хочу жить.». Рождение-смерть, встреча-разлука, падение-восстание, любовь-ненависть – нет, мы про амбивалентность, разумеется, слыхали - но почему от нее никто не умирал как мы?! Как вы вообще выживаете?
Этот спектакль–протест, спектакль-несогласие. Он про далёкий от нас европейский канон инициации, смысл которой не в групповом познании вседозволенного, а в том, чтобы как раз вседозволенного избежать, отделить себя ото всех – от взрослых с их торжественной энтропией, ровесников с их примитивными моделями самоутверждения, а главное – признать в себе этот страх одиночества, разглядеть его (о,обнажёнка, ты неслучайна!), вывести на свет, полюбить, потому что с ним-то и предстоит провести целую жизнь.
Tags: Пермь, Театр
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments